Цена выбора
Максим проснулся от света, пробивающегося сквозь щель в шторах. Зимний, жесткий декабрьский свет, который в Москве появляется поздно и неохотно, будто само солнце не верит в необходимость нового дня. До будильника оставалось еще полчаса, но сон куда-то ушел, оставив после себя странное ощущение недосказанности.
Лена спала рядом, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свесилась с края кровати. Дышала ровно, глубоко. Максим осторожно встал, стараясь не скрипнуть кроватью, накинул старую толстовку — в квартире было холодно, батареи в Чертаново грели из рук вон плохо, это была вечная проблема панельных девятиэтажек — и вышел в коридор.
На кухне горел свет.
Максим остановился в дверном проеме. За столом, обхватив руками кружку с остывшим чаем, сидел Теофил. Все так же в джинсах и свитере, которые Лена купила ему в «Спортмастере», все так же с прямой спиной, но что-то в нем изменилось. Плечи опущены. Взгляд направлен в окно, на серый двор с облупленной детской площадкой, на ряды припаркованных машин, на силуэты соседних домов в утренней дымке.
Теофил повернул голову, и в его глазах Максим увидел что-то новое. Усталость. Не физическую — ту, что приходит после бессонной ночи. Другую. Ту, что оседает в душе после долгих размышлений.
— Доброе утро, — сказал Теофил тихо.
— Доброе, — Максим прошел к электрочайнику, нажал кнопку. Чайник загудел, наполняя кухню привычным утренним звуком. — Давно не спишь?
— С четырех. Может, раньше. Время здесь течет странно. Смотришь в окно — темно. Потом моргнул — уже светлеет.
Максим достал вторую кружку, насыпал растворимый кофе. Дешевый, из «Пятерочки», но крепкий. За окном проехала машина, шурша по мокрому асфальту.
— Слушай, — начал Максим, не оборачиваясь, глядя на закипающую воду. — То, что мы тогда наговорили... на кухне, после той ночи... Я не думал...
— Вы были правы, — Теофил перебил его, но голос звучал не резко, а устало и спокойно. — Все, что вы сказали — правда. Я жил здесь два месяца. Не платил за хлеб. Не зарабатывал. Судил вашу жизнь, не прожив ее. Говорил о правде, не зная вашей боли.
Максим налил кипяток в кружку, помешал ложкой. Кофе растворялся медленно, оставляя коричневые разводы на поверхности. Он сел на стул напротив Теофила, поставил кружку на стол, обхватил ее руками, чувствуя тепло.
— Мы тоже были неправы, — сказал он, глядя в кружку. — Ты не виноват, что попал сюда. Не просил об этом. Не выбирал.
— Но я принял это, — Теофил посмотрел ему в глаза, и Максим увидел в этом взгляде то, чего раньше не замечал. Не праведность. Не убежденность. А что-то более простое и человеческое — вину. — Я принял вашу крышу. Вашу еду. Ваше терпение. Ваши книги, ваш интернет, ваше время. И вместо благодарности — учил вас жить. Как будто знал. Как будто имел право.
За окном кто-то выгуливал собаку — Максим видел силуэт человека в темной куртке, тянущего за собой маленькую тень на поводке. Обычное утро в Чертаново. Ничем не отличающееся от тысяч других.
— Я ходил три дня, — продолжал Теофил, и в его голосе появилась странная нотка — не то исповеди, не то отчета. — Слушал людей. Записывал вопросы. Сидел на лавках. Стоял у метро. Заходил в магазины. Просто смотрел. Слушал. И понял: я ничего не знаю. Думал, что знаю истину. Оказалось — знаю только свою боль. А их боль... она другая. Такая же глубокая. Может, даже глубже. Но другая. И она не меньше.
Максим отпил кофе. Горячо. Горько. Он смотрел на Теофила и думал о том, как странно устроен мир. Человек из XIII века, переживший костер, материализовавшийся в XXI веке, сидит на его кухне и говорит о вине. О том, что судил, не зная. О том, что учил, не прожив.
— Ты вернулся, — сказал Максим.
— Да.
— Почему?
Теофил впервые за разговор улыбнулся. Устало, но по-настоящему.
— Потому что здесь — дом. Единственный, который у меня есть в этом веке. И потому что я должен был сказать: простите. Я не хотел судить. Я просто... боялся молчать. В моем веке молчание означало согласие. А согласие с ложью — предательство. Но я не понимал, что в вашем веке молчание может означать просто усталость. Или страх. Или отсутствие сил на правду.
В коридоре послышались шаги — легкие, шаркающие. Лена появилась в дверях, заспанная, в старой футболке Максима, которая свисала почти до колен, и трениках. Волосы растрепаны, на щеке след от подушки. Она увидела Теофила, остановилась, прислонилась к дверному косяку.
— Ты вернулся, — повторила она слова Максима.
— Да, — Теофил кивнул.
Лена прошла к столу медленно, будто только просыпаясь по-настоящему. Села рядом с Максимом, потянулась к чайнику. Максим налил ей кофе в кружку, она держала ее обеими руками, грея пальцы, и смотрела на Теофила долго и внимательно.
— Я тоже хотела извиниться, — сказала она наконец, и голос ее звучал охрипло после сна. — За чашку. За срыв. За то, что вылила на тебя все свое дерьмо. Ты не виноват, что моя работа высасывает из меня душу. Не ты создал этот мир.
— Но вы имели право, — Теофил покачал головой. — Я жил в вашем доме. Ел ваш хлеб. И не видел, какой ценой вы его зарабатываете. Не видел, как вы приходите вечером без сил. Как Максим сидит до трех ночей, латая баги. Как ты переделываешь макеты по десять раз, потому что заказчик не может решить, чего хочет. Я видел только экран. Только результат. Не процесс. Не боль.
Лена отпила воды, поморщилась — слишком горячо. Поставила кружку на стол, продолжая держать ее руками.
— Знаешь, что самое странное? — она говорила тихо, глядя в кружку, будто там можно было разглядеть ответ на вопрос, который она еще не сформулировала. — Ты сказал мне правду. Про работу. Про фальшь. Про то, что я продаю иллюзии. И я разозлилась не потому, что ты не прав. А потому что ты прав. И мне страшно это признать. Потому что если признаю — придется что-то менять. А я не знаю что. И не знаю как.
Максим положил руку ей на плечо. Она накрыла его руку своей, не отрывая взгляда от кружки.
— Я читала твой пост, — добавила Лена тише. — Тот, про труд. Про бессмысленность. Сидела в ванной и плакала полчаса. Максим, наверное, думал, что у меня нервный срыв. А я просто... просто поняла. Я десять лет в дизайне. Десять лет. Училась, росла, совершенствовалась. И только сейчас поняла: последние пять лет я не создаю. Я рисую красивые обертки для дерьма. Для того, что людям не нужно. Для казино, которые разоряют семьи. Для брендов, которые продают иллюзию счастья. Для приложений, которые крадут время.
— Но ты делаешь это хорошо, — сказал Теофил осторожно, словно нащупывая правильные слова.
— Да, — Лена подняла глаза, и в них блестели слезы. — Хорошо. Профессионально. Мастерски. И от этого еще хуже. Потому что я знаю, что вру. Знаю, что манипулирую. Что использую психологию цвета, композицию, типографику, чтобы заставить людей хотеть то, что им не нужно. И делаю это так хорошо, что они даже не понимают, что ими манипулируют.
Повисла тишина. За окном проснулся двор: хлопнула дверь подъезда, завелась машина с характерным дизельным урчанием, кто-то прошел мимо, разговаривая по телефону на повышенных тонах. Обычное чертановское утро — шумное, многослойное, равнодушное к драмам, разворачивающимися за тонкими панельными стенами.
— Я не хотел причинить боль, — Теофил сжал кружку обеими руками, и Максим заметил, что чай в ней давно остыл. — Я просто... я не умею иначе. В моем веке говорили прямо. Или молчали. Здесь все говорят много, красиво, обтекаемо, но это ничего не значит. Слова стали дешевле воздуха. Я не научился этому. Не хочу учиться.
— И не надо, — Максим встал, подошел к окну. Облокотился о подоконник, глядя на двор, на припаркованные машины, на детскую площадку с покосившимися качелями. — Не надо учиться. Мы и так все умеем врать. Это самое простое, чему учит современный мир. Нам нужен кто-то, кто еще помнит, как говорить правду. Даже если она неудобная. Даже если от нее больно.
Лена кивнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Но мы тоже должны извиниться, — она посмотрела на Теофила, и в ее взгляде была искренность, от которой становилось немного неловко. — Ты живешь здесь не по своей воле. Ты не просил оказаться в этом мире. Какой-то олигарх-мистик вытащил тебя из XIII века, бросил в XXI, и ты пытаешься выжить, понять, разобраться. А мы вываливаем на тебя свои проблемы, свои страхи, свою злость. Мы не имели права.
— Имели, — Теофил впервые за разговор улыбнулся по-настоящему, без усталости, без горечи. — Я живу под вашей крышей. Сплю на вашем диване. Ем ваш хлеб. Это дает вам право на честность. Даже на злость. Может, особенно на злость. Потому что злость — это тоже правда. Иногда самая важная.
Максим повернулся от окна. Посмотрел на Лену, потом на Теофила.
— Тогда договоримся, — сказал он. — Никто никому ничего не должен. Мы живем вместе. Помогаем друг другу. И говорим правду. Даже если она неудобная. Даже если от нее больно. Даже если не знаем, что с ней делать дальше. Договорились?
Теофил встал. Протянул руку. Максим пожал ее — крепко, по-настоящему. Потом Лена. Ее рука была теплой после кружки.
— Договорились, — сказал Теофил.
И впервые за два месяца в этой квартире стало по-настоящему тихо. Не напряженно. Не тревожно. Просто тихо. Как бывает, когда люди наконец сказали друг другу то, что нужно было сказать.
Письмо пришло через три дня, поздним вечером, когда Максим уже собирался закрывать ноутбук и идти спать.
Он сидел за столом в комнате, разбирая очередную порцию багов в игре — после вирусного успеха «Костров истины» нагрузка на серверы выросла неожиданно и резко, код начал вести себя непредсказуемо, появились странные глюки, которых не было на тестовых серверах. Теофил читал на диване, устроившись с планшетом, который Максим дал ему вместе с подборкой статей по истории цифровых медиа — монах пытался понять механизмы мира, в который попал. Лена дорабатывала макеты для фриланс-заказа, периодически вздыхая и что-то бормоча себе под нос про идиотов-заказчиков и отсутствие вкуса.
Уведомление всплыло в правом верхнем углу экрана — знакомый звук входящего письма.
От: info@horizonpublishing.ru
Тема: Предложение о сотрудничестве — «Костры истины»
Максим кликнул автоматически, не особо задумываясь. Еще одно письмо от игроков, решил он. Или багрепорт. Или очередной спам.
Но это было не оно.
«Уважаемый Максим Сергеевич!
Издательство "Горизонт Медиа" внимательно следит за успехом вашего проекта "Костры истины". Ваша игра демонстрирует выдающееся качество нарратива, глубину проработки исторического материала и редкую для современной индустрии смелость в постановке философских вопросов.
Мы хотели бы обсудить с вами возможность создания расширенного издания игры при нашей поддержке. Наше предложение включает:
— Финансирование разработки в размере 30 000 000 (тридцати миллионов) рублей
— Профессиональную команду: дизайнеры, программисты, сценаристы, тестировщики — Маркетинговую кампанию с выходом на международный рынок (локализация, PR, продвижение)
— Личный гонорар автору: 5 000 000 (пять миллионов) рублей на руки, единовременно
Единственное условие: мы просим адаптировать некоторые сюжетные линии для более широкой аудитории. В частности, смягчить эпизоды, касающиеся церковных институтов и политических аллюзий. Мы уверены, что это не повредит художественной ценности проекта, но сделает его более коммерчески жизнеспособным и доступным для массового рынка.
Ждем вашего ответа. Мы готовы обсудить детали в любое удобное для вас время.
С уважением, Игорь Валентинович Крымов
Генеральный директор "Горизонт Медиа"».
Максим прочитал письмо один раз.
Прочитал еще раз, медленно, вчитываясь в каждое слово.
И еще раз.
Пять миллионов рублей.
Тридцать миллионов на разработку.
Профессиональная команда.
Международный рынок.
Он откинулся на спинку стула, не отрывая взгляда от экрана. В голове начали всплывать картинки, одна за другой, как слайды презентации: квартира. Нормальная квартира. Не в Чертаново, не в панельной девятиэтажке с вечно холодными батареями и шумом МКАД за окном. Где-то в приличном районе. С ремонтом. С отдельной комнатой для работы, где можно поставить нормальный стол, купить кресло, которое не скрипит, монитор побольше. Лене больше не нужно будет брать дебильные заказы на баннеры для казино и сомнительных приложений. Ему не нужно будет латать баги по ночам на коленке, экономя на хостинге.
Пять миллионов.
Это больше, чем он заработал за всю жизнь.
Это... это свобода. Финансовая свобода, о которой мечтают все фрилансеры, все инди-разработчики, все, кто пытается создавать что-то свое в мире, где все уже поделено между корпорациями.
Максим закрыл глаза. Представил себя на встрече с этим Игорем Валентиновичем Крымовым. Рукопожатие. Контракт. Подпись. Первый транш. Цифры на счету. Разговор с Леной: «Мы переезжаем». Ее радость. Слезы счастья.
Он открыл глаза.
Перечитал последний абзац.
Смягчить эпизоды, касающиеся церковных институтов и политических аллюзий.
Максим уставился в экран.
Вся игра была про это.
Про то, что Теофил не предал.
Не отрекся.
Не сказал то, что от него хотели услышать инквизиторы.
Не согласился на компромисс.
Остался верен себе, своим убеждениям, своей правде, даже перед лицом костра.
И теперь они хотят, чтобы Максим предал его.
Вырезал суть.
Смягчил.
Адаптировал для широкой аудитории.
Сделал удобным.
За пять миллионов рублей.
Максим резко встал, стул со скрипом откатился назад. Он прошел на кухню, налил воды из фильтра-кувшина, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Постоял у окна, глядя на ночное Чертаново — темные силуэты домов, редкие окна со светом, мигающая реклама круглосуточного магазина внизу. Вернулся в комнату.
Сохранил письмо в отдельную папку.
Закрыл ноутбук.
Руки дрожали.
— Что случилось? — Лена подняла голову от планшета, посмотрела на него внимательно. — Макс, ты как-то странно выглядишь.
— Ничего, — Максим потер лицо руками, чувствуя, как напряжение сдавливает виски. — Просто... письмо. Покажу завтра вечером. Или утром. Не знаю. Надо подумать.
Она посмотрела на него еще внимательнее, прищурившись, но не стала настаивать. Знала, что если Максим говорит «надо подумать», значит, нужно дать ему время.
Теофил в углу комнаты не поднял глаз от планшета. Но Максим заметил, как напряглись его плечи.
Вечером следующего дня они сидели на кухне втроем. Максим поставил ноутбук на стол между кружками с недопитым чаем, развернул экран так, чтобы Лена видела.
— Читай, — сказал он коротко.
Лена читала молча, и Максим видел, как меняется ее лицо. Сначала легкое любопытство. Потом удивление. Потом глаза расширяются, она перечитывает какую-то строчку, потом еще одну.
— Боже, — выдохнула она, оторвавшись от экрана. — Макс. Это... это...
— Я знаю.
— Пять миллионов? — ее голос дрожал, становился выше. — Пять миллионов рублей? Тебе? Лично на руки?
— Я знаю.
— Мы можем купить квартиру, — она схватила его за руку, сжала. — Нормальную квартиру, Макс. Не в этой дыре. Не здесь, где по ночам кто-то орет под окнами, а зимой замерзаешь, потому что батареи еле греют. Мы можем... мы можем переехать. Начать заново.
— Я знаю.
— Ты заслужил это! — голос Лены становился все громче, почти срывался. — Три года, Макс! Три года ты работал как проклятый! Почти без зарплаты! Ночами! Выходных не было! Ты вкладывал в эту игру все! Душу, время, здоровье! Ты имеешь право на эти деньги! Ты заработал их!
— Я знаю, — повторил Максим в третий раз, и от этого повторения что-то изменилось в воздухе.
Лена замолчала. Посмотрела на экран ноутбука. Потом на Максима. Потом снова на экран.
— Но ты не возьмешь, — сказала она тихо. Не вопрос. Утверждение. — Да?
Максим не ответил сразу. Встал, отодвинув стул, прошел к окну. Облокотился о подоконник, глядя в темноту двора. За стеклом серый декабрьский вечер плавно перетекал в ночь, огни окон в соседних домах зажигались один за другим, силуэты людей двигались за занавесками — кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор, кто-то просто сидел, уставившись в телефон. Обычная жизнь. Миллионы обычных жизней в этих панельных коробках.
— Они хотят, чтобы я вырезал суть, — сказал он наконец, не оборачиваясь, глядя на свое отражение в темном стекле. — Весь смысл игры в том, что Теофил не предал. Не отрекся. Не сказал то, что от него хотели. Не пошел на компромисс. Остался собой. Даже перед костром. Даже зная, что умрет. Это и есть игра. Это ее стержень. Ее душа.
Он повернулся, оперся спиной о подоконник.
— Если я уберу это... если я «смягчу эпизоды, касающиеся церковных институтов и политических аллюзий »... то что останется? Красивая картинка? Средневековый антураж? История про монаха, который в итоге все-таки согласился, что проблема не в системе, а в нем? Но тогда это не «Костры истины». Это просто еще один продукт. Красивая обертка для пустоты. То самое, что ты рисуешь для заказчиков и ненавидишь их за это.
Лена закрыла ноутбук медленно, будто закрывала крышку гроба. Встала. Подошла к нему. Обняла, уткнувшись лицом ему в плечо.
— Дурак, — прошептала она, и в голосе слышалось что-то среднее между смехом и плачем. — Честный, упертый, идиотский дурак.
Максим обнял ее в ответ, чувствуя, как дрожат ее плечи.
Они стояли так минуту, может, две, может, больше — время потеряло значение. За окном кто-то выгуливал собаку, лай донесся приглушенно. Проехала машина, включив дальний свет, полоса света скользнула по потолку кухни и исчезла.
— Я тебя люблю, — сказала Лена, не поднимая головы. — И знаешь что? Я бы не смогла любить человека, который предал бы совесть ради денег. Даже ради пяти миллионов. Даже ради десяти. Потому что если ты предашь своего Теофила, своего персонажа, который умер за правду... то кто ты после этого? И кто я, если живу с таким человеком?
Максим поцеловал ее в макушку, зарылся носом в ее волосы, пахнущие шампунем и усталостью.
В углу комнаты, в кресле у окна, сидел Теофил с ноутбуком на коленях. Он не поворачивался. Не вмешивался. Делал вид, что читает что-то на экране. Но плечи его расслабились. И пальцы, застывшие над клавиатурой минуту назад, снова задвигались, медленно, осторожно, будто печатая что-то очень важное.
На следующий день, после завтрака, Максим открыл почту. Посмотрел на письмо от Игоря Валентиновича Крымова еще раз. Последний раз. Перечитал про пять миллионов. Про тридцать миллионов на разработку. Про международный рынок.
Нажал «Ответить».
Написал три строчки. Коротко. Без объяснений.
«Уважаемый Игорь Валентинович,
Спасибо за предложение. Вынужден отказать.
Права не продаются.
С уважением, Максим Беляев».
Перечитал. Убрал запятую. Вернул обратно. Посмотрел на эти три строчки, которые перечеркивали пять миллионов рублей и нормальную квартиру.
Нажал «Отправить».
Закрыл ноутбук.
Руки тряслись сильнее, чем вчера.
Он сидел так минут пять, просто глядя на закрытую крышку ноутбука, чувствуя, как внутри что-то одновременно сжимается и распрямляется. Страх и облегчение. Сожаление и гордость. Все вместе, комком в груди.
Потом встал. Вышел на балкон. Закурил — хотя бросил полгода назад, но сейчас нужно было. Смотрел на Чертаново, на панельные коробки, на серое небо, на жизнь, которая не изменится. Останется прежней. Бедной. Честной. Своей.
В комнате Лена подошла к Теофилу, села рядом на подлокотник кресла.
— Он отправил отказ, — сказала она тихо.
— Я знаю, — ответил Теофил, не отрывая взгляда от экрана.
— За это не заплатят.
— Я знаю.
Лена посмотрела на балкон, где Максим стоял, прислонившись к перилам, маленький силуэт на фоне огромного неба.
— А знаешь что? — она улыбнулась. — Я его еще больше люблю. Идиота.
Через неделю пришел ответ.
Максим открыл почту вечером, уже собираясь ложиться спать. Увидел знакомый адрес отправителя. Что-то сжалось внутри.
От: info@horizonpublishing.ru
Тема: Re: Предложение о сотрудничестве — «Костры истины».
Кликнул. Читал медленно, чувствуя, как с каждым словом в животе разливается холод.
«Максим Сергеевич,
Вы совершаете ошибку. Рынок инди-игр крайне жесток и непредсказуем. Без профессиональной поддержки, без маркетингового бюджета, без дистрибуции через крупные платформы ваш проект, каким бы качественным он ни был, рискует утонуть в потоке контента. Ежедневно выходят сотни новых игр. Большинство не окупают даже затрат на разработку.
Мы предлагали вам шанс. Настоятельно рекомендуем пересмотреть свое решение, пока не поздно.
С уважением, И.В. Крымов».
Максим прочитал один раз. Второй. Третий.
Это была уже не деловая переписка. Это была угроза. Завуалированная, вежливая, но угроза.
Пока не поздно.
Руки затряслись снова. Не от страха. От злости. От того чувства, когда тебя пытаются припугнуть, поставить на место, показать, кто здесь главный.
Он выделил письмо.
Нажал «Удалить».
Закрыл ноутбук.
Сел на кровать, уронив голову на руки.
И вдруг засмеялся. Тихо, почти беззвучно, плечи тряслись.
Лена проснулась, приподнялась на локте.
— Макс? Ты чего?
— Они пригрозили мне, — Максим поднял голову, и на лице его была странная улыбка. — Прислали письмо. «Настоятельно рекомендуем пересмотреть решение, пока не поздно». Как в плохом детективе.
— И?
— И я удалил его, — он лег рядом с ней, уставившись в потолок. — Лен, я впервые в жизни чувствую себя... свободным. Понимаешь? Мне плевать на их угрозы. Плевать на их деньги. Плевать на их рынок. У меня есть игра. Моя игра. Честная. И никто не заставит меня ее испортить.
Лена положила голову ему на грудь.
— Идиот, — прошептала она с нежностью. — Мой самый лучший идиот.
Они лежали в темноте, слушая шум города за окном, и это была, наверное, самая спокойная ночь за последние месяцы.